ПОИСК

Яндекс.Метрика

МОЙ ОПЫТ ОЗДОРОВЛЕНИЯ НА ГРАНИ ЖИЗНИ И СМЕРТИ


Случилось это в июле 1976 г.

Я работал начальником технического отдела научно-исследовательского института и по долгу службы часто ездил в Москву. В тот злополучный день я обошел все нужные инстанции и лишь к восьми часам вечера вернулся в гостиницу. Столовая была закрыта и мне пришлось довольствоваться тем, что осталось в буфете: стакан сметаны и яйцо с булочкой.

Уставший от забот, лег спать с мыслью подняться пораньше, однако проснулся лишь в двенадцать часов следующего дня с ощущением тошноты и тяжести в голове. К недомоганию добавилось расстройство кишечника, которое со временем приобрело затяжной характер. Но я не придал этому особенного значения. В конце октября я был с товарищами на охоте в районе Арнасайского водохранилища. На вечерней зорьке сбили несколько уток. Сварили свежую шурпу, поужинали. Устроившись в палатке, продумывали план охоты на следующий день.

В десять часов возникли резкие боли в животе. Расстройство кишечника сопровождалось кровотечением. Состояние быстро ухудшалось, боли усилились. Товарищи доставили меня в районную больницу. Несмотря на усилия врачей, остановить кровотечение не удавалось. Температура держалась на отметке 38—39°. Я не мог уже самостоятельно двигаться. Все чаще приходилось отказываться от пищи: организм не принимал ее. Питали меня через капельницы, ежедневно по 10—15 бутылок.

В эти тяжелые дни ощутил внимание, доброту, готовность людей помочь в трудную минуту. Меня посещали не только родственники, друзья, но и сослуживцы.

Дни шли, но мое положение оставалось критическим. За полгода побывал в пяти стационарах. Организм был крайне истощен, стал "легче" более чем в два раза — 46 кг вместо 95. Не мог двигаться и даже сидеть. От того, что пища не усваивалась, даже волосы на голове не росли. Полгода не стригся и не брился.

В филиале бывшего Всесоюзного научно-исследовательского института клинической и экспериментальной хирургии посредством фиброколоноскопии, которая тогда была новшеством, установили диагноз — неспецифический язвенный колит. Сказали, что возможно, будут оперировать. Обрадовался этому сообщению, хотелось, чтобы скорее сделали операцию. Даже скрывал высокую температуру. Врачам говорил (и искренне в это верил), что перенесу любую операцию без наркоза.

Профессор Лев Григорьевич Хачиев несколько остудил меня: "Операция дело хорошее, но лучше обойтись без нее". Меня продолжали лечить, но к операции все же готовили, всеми средствами укрепляли истощенный болезнью организм. Но прежде проверили мои "резервные" возможности на велотренажере. Молодая медсестра сказала мне: "Сможешь развить скорость 40 км/ч, операцию будут делать, а если нет..." И хотя даже ходить не мог, собрал остатки своих сил и развил скорость 50 км/ч. Потом, уже в палате, я не мог пошевелить пальцем, не было сил повернуть голову.

В марте 1977 г. была сделана операция, продолжавшаяся, как мне сказали, два с половиной часа. Оперировал Лев Григорьевич Хачиев.

Около четырех часов после полудня меня разбудили легкими ударами по щеке и спросили: "Как, Сидоров, дела?" Даже в таком тяжелом состоянии во мне возникло ощущение радости. Я поднял большой палец вверх и сказал: "Отлично". 1

Через десять дней врачи разрешили вставать. Однако лишь на восемнадцатый день, да и то с помощью двух медсестер, я сделал первые шаги.

Когда на меня надели теплый костюм (сам не мог одеваться еще полтора — два месяца), он мне показался таким тяжелым, что я попросил сменить его на сатин

вый. Когда меня переодели, я нашел силы пошутить: "Этот костюм мне под силу".

Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что исход операции во многом был предопределен моим настроем на выздоровление. Подтвердил это и профессор.

В конце марта жена перевезла меня домой и еще полтора месяца я не мог ходить, даже сидеть не было сил. Постепенно тренировал свою "усидчивость"— начинал с двух-трех минут. И ходить учился заново. Только через два с половиной месяца после операции смог пройти 150—200 м.

Мне установили группу инвалидности. Чтобы как-то отвлечься от болей, стал разводить комнатные цветы.

Когда смог чаще выходить во двор, нашел занятие и там — начал строить клетки для кроликов. Общение с животными с детства было делом привычным, это отвлекало от болей и отрицательных эмоций. К тому же я приобщался к движению. Старался двигаться как можно больше, даже ходил неподалеку на рыбалку.

Повторной операции я ждал с огромным нетерпением. Сделали ее в октябре. Было восстановлено естественное функционирование кишечника. На эту операцию возлагал большие надежды. Думал, что все сразу наладится, но меня ждали большие трудности.

Снова я мучился от постоянных расстройств кишечника, сопровождавшихся такими же нестерпимыми болями, как до первой операции.

Не раз собирался снова на операцию. Жена даже складывала вещи. Были моменты — впадал в отчаяние. Казалось, что нет больше сил бороться за жизнь. Мысли возвращали меня к пережитому. Думал о том, почему в тяжелый период был настроен оптимистично, а когда страшное осталось позади,— сник.

Вспоминал слова профессора о том, что у меня есть сила воли, и стремился найти в ней опору. Попытки найти истоки волевых качеств возвратили меня в детство.

Родился и вырос на селе в Оренбургской области. Жили без отца (он умер, когда мне было полгода). Время было тяжелое. В течение трех лет (1945—1947 гг.) в семье практически не ели хлеба. Так называемый хлеб мать пекла из желудей, которые я собирал в лесу за три километра. Таскал их пудами. Эти "хлебные булки" получались темно-коричневого цвета, твердыми и жесткими, как камень. В 9—10 лет начал косить траву и выполнять разную тяжелую работу. После окончания местной семилетки в 8-й класс ходил в школу в соседнее село за 12 км. Осенью и весной (три-четыре месяца) пешком ходили ежедневно. Ничего не стоило вместе с ребятами пойти за 40 км в райцентр посмотреть скачки рысистых лошадей.

Выработалась сила воли, видимо, и в процессе заочного обучения. В предшествующие заболеванию годы закончил заочно Ташкентский институт инженеров ирригации и механизации сельского хозяйства, а затем заочную аспирантуру этого же института. Институтский курс прошел с опережением — за четыре года вместо шести лет.

В период обучения в заочной аспирантуре работал на заводе ирригационного приборостроения. Основную работу сочетал с активным участием в общественной жизни завода. Эта закалка, видимо, и сработала в критический момент.




рассказать друзьям и получить подарок

Оставить комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой:

Рубрики

Поучаствуйте в Опросе

Оцените пожалуйста этот сайт

View Results

/div